Прогулка с « Мастером и Городом» Мирона Петровского

Мирон Петровский. Мастер и Город
Замечательное исследование М.Петровского кроме давно забытого удовольствия от общения с книгой, написанной «отменно, тонко и умно», вызывает один вопрос, не задать который было бы непростительно хотя бы из чувства читательской благодарности, наилучшее выражение каковой – нелукавое мнение о прочитанном. И этот вопрос: актуальна книга или безнадежно устарела? Разумеется, не содержание, методы исследования, «идеи, наблюдения и догадки», но сама ее тема, сама мысль о том, что в нынешнем культурном сознании того «обобщенного» дилетанта, чьим голосом и пытаюсь говорить, так уж устойчивы и безусловны две равнозначные вечности, соединенные в названии.
Надо полагать, что мнения разделятся. А поскольку спор пойдет о предметах почти сакральных (пусть хотя бы в киевском контексте), то, согласно местной традиции, он может перерасти в «диспут о вере», то есть значимости творчества Булгакова вообще, его месте в современной культуре Украины, дойти до проблемы «булгаківської спадщини», и далее, расширяясь кругами, и до качества преподавания литературы в школе.
Но если не стремиться выяснять отношения, а поступить иначе, — и, в духе предложенного автором «мифологического городоведения», расположить его книгу на нулевой отметке, на уровне моря (реки), то, возможно, всем оппонентам удастся точнее определить хотя бы собственные координаты в условиях нашей запутанной поликультурной топографии.
Меня очень привлекает такое «краеведческое» мероприятие. Киевлянам свойственна любовь к прогулкам, а под защитой «прогулки как жанра» можно избежать упреков в не информативности, отвлеченности рассуждений и тому подобных грехах, этому жанру простительных.

В том идеальном измерении, где бессилен второй закон термодинамики, и рукописи не горят, им же, в ипостаси печатных изданий, невозможно опоздать куда-либо. Но здесь, где все подвержено энтропии, а время линейно, к моменту завершения работы над книгой, указанному автором – к 1998 году — тоже торопиться, в сущности, было уже некуда. Поскольку «булгаковедение», добрых 30 лет имевшее статус особого раздела науки о литературе, такого, где писатель больше, чем писатель; его книги – не просто книги, а исследователи его жизни и творчества, — не просто литературоведы, а последователи и адепты, стало необратимо терять ауру в свете проблем, возникших перед данной дисциплиной, сильно озабоченной тепер поисками отчасти утраченного предмета.
Как воспринимали драматическую «смену вех» «булгаковцы» старшего поколения, специалисты и просто «верные» того же призыва, судить не берусь. Нас же, читателей, отделенных от легендарной журнальной публикации «Мастера и Маргариты» тем самым «шагом истории», это понижение статуса тронуло мало. Мы ведь всегда испытывали некоторое ироническое недоумение по отношению к набиравшему обороты (по мере ослабления цензуры) «культу Мастера», к излишне экзальтированному тону исследований о творчестве Булгакова, подозревая за всем этим бумом некую «идеологию протеста», то есть недостаточную чистоту намерений его приверженцев. Художественное напряжение самого текста безнадежно меркло от настойчивых попыток его канонизировать, смысл размывался под напором интерпретаций, опошлялся до расхожего «цитатника инакомыслящего». Короче, происходило то, что даже Булгакову, человеку с незаурядной фантазией, не приснилось бы и в страшном сне: одна из лучших его книг стала «предметом культа», знаменем воинствующего снобизма и чуть не погибла в мутной пене контекстов собственного второго пришествия.
И мы, сначала из протеста, а потом захваченные изобилием отверзшейся разом сокровищницы русской и западной литературы, так и не присягнули на верность «Мастеру», выбрали другие книги (или не выбрали никаких). Но, сохраняя пиетет перед кумиром «шестидесятников», терпеливо водили приезжих москвичей «маршрутами Турбиных», вздыхали виновато: «У нас нет музея …», а потом: «Вот наш музей …». И … « не имея любви», чувствовали себя все-таки несчастными, обделенными чем-то главным, той сердечной причастностью, жаркой верой, каковая единственно и дает остроту понимания, — тем, что светилось в глазах у дамы-экскурсовода, когда она наизусть цитировала пассаж за пассажем из «Белой гвардии».
То есть, уточняя собственные координаты, для нас, молодых тогда читателей Булгакова середины 70-х он и его книги были уже достаточно «чужими», а труд М.Петровского обращен, прежде всего, к тем, для кого они «свои». Подобное же «присвоение» Булгакова один из явных, видимых как верхушка айсберга, опознавательных знаков «прежней» интеллектуальной культуры, и это утверждение не содержит, надеюсь, оценочного суждения.
И стоит ли его «доказывать», множа аргументы, въедливо всматриваясь в композицию и стиль многих глав, отфильтровывать обертоны изысканно-эрудированного, несколько театро-центричного литературоведения классической советской эпохи «расцвета застоя». Эпохи, когда назвать Воланда «диалектиком» было вольнодумством, а пользоваться методами структурализма следовало осторожно; когда любого провинциального читателя могли живо интересовать перипетии театральной жизнь Москвы 30-х годов, поскольку «все» были активными театралами и хорошо знали современные театральные реалии. Когда интерес к сложным творческим взаимоотношениям Булгакова и Маяковского был обеспечен тонким смысловым контрастом между сомнительным местом в советском «табеле о рангах» первого и генеральским чином последнего; когда факт наличия в «Белой гвардии» неопознанного «дідька» и размышления о Евреинове или Шкловском в роли возможных его прототипов не нуждались в подробном комментарии об этих деятелях культуры.
По отношению к гуманитарным исследованиям такого уровня как у М.Петровского (пока не шибко-то превзойденного) мы, «отстоящие на шаг», не можем испытывать ничего, кроме уважения: такие книги составляли библиографии наших курсовых и дипломных работ и были далеко не худшим компонентом воздуха культуры, которым мы дышали. И подобного мотива было бы достаточно, чтобы открыть «Мастера и город», а, открыв, с неослабевающим интересом прочесть. Потому что блеск эрудиции, ясность мысли и захватывающая интеллектуальная игра не подвержены разрушительным «сменам парадигм». И увлечен ты Булгаковым или нет, все равно интересно узнать еще одну точку зрения на характер булгаковской религиозности; приятно услышать отпор разной зауми об источниках, привлеченных Булгаковым для создания «иерусалимских» глав «Мастера и Маргариты» и согласится с М.Петровским, что булгаковское визионерство особой мистической природы не имеет, а основано на ярких впечатлениях от пьесы К.Р.(великого князя Константина Романова) «Царь Иудейский». И не менее приятно увидеть в Маргарите киевскую ведьму, потому что у нас их пруд пруди, а в московском фольклоре таковых не наблюдается. И перечитать пьесу «Батум» под новым углом зрения, и уж если не согласиться с идеей автора, что это пьеса о молодых годах Антихриста, то, по крайней мере, оценить доказательность аргументов.
Незачем пересказывать содержание. Нужно сказать о главном, о том, в чем для меня сосредоточился смысл этой книги. Она трактует о Городе, одухотворенным мифом и одухотворяющем творчество. Каждому киевлянину это понятно из опыта «собственного сердца». Из опыта собственной юности, когда из детских впечатлений, книг, езды на трамвае, хождений по всем «горкам» и «спускам», зимы, лета, тротуаров, скамеек и прочего «сора» каждый сам творил собственный миф о Городе и становился частью его универсума и так обретал полноту бытия. Но потом все забылось или потерялось в калейдоскопе «конца истории», опять наступившем в отдельно взятой стране; или отняли, а мы малодушно отдали. Вот и живем не в Городе, а среди улиц, домов, супермаркетов как суетливые командировочные. И кто-то, в конце концов, должен снова сказать нам о потерянной вечности, сказать – и вернуть о-смысленный мифом мир. И это мог бы быть Булгаков, потому что у каждого Города, наверное, свой Мастер, и ни кем его не заменишь, но мы же не любили Булгакова, и потому забыли его, так же легко, как себя самих.
Мирон Петровский – напомнил.

Comments are closed.